новая хронология, без ссылок Опции

[E.P. Iphan]

любая религия, для воспитанного в её культурном контексте, воспринимается как данность. Человеку трудно посмотреть на неё (то есть на себя) со стороны. Для христианина, мусульманина, буддиста или индуиста его религиозная культура является НОРМОЙ. И наоборот, всё, что этой норме не соответствует, воспринимается как нечто глубоко ненормальное. Ненормальное в самих основаниях.

Если человек в той или иной степени начинает воспринимать СВОЮ культуру как ненормальность, он становится существом глубоко несчастным. Поэтому любая критика религии штука не такая безобидная, как кажется на первый взгляд. Я думаю, она и не нужна. Национальную религию нужно воспринимать как данность и не рыпаться.

В нашей культуре принято здороваться при встрече и пожимать друг другу руки. В принципе это условность, которую можно игнорировать. Но это игнорирование сразу создаст массу проблем и весьма вероятно спровоцирует нервный срыв.

Те люди, которые легкомысленно критикуют религию, не понимают, на что замахиваются, даже с точки зрения бытовой.

А кроме быта есть и многое другое. Человек возникает из небытия и в небытие уходит, даже толком не осознав, что произошло, и участником какого события он стал. Религия придаёт некую осмысленность этому изначально бессмысленному процессу, даёт точку отсчёта. То есть кроме всего прочего религия гораздо более рациональна, чем та рациональная критика, которой она постоянно подвергается. В конечном счёте, критики совершают одну и ту же ошибку – ошибку неправильного масштабирования. Они пытаются установить диалог с вечностью, но сама эта попытка есть попытка включения в коммуникацию биологического объекта, а именно хитрого, но не очень умного млекопитающего. Это делает сам факт разговора абсурдным и оскорбительным. Если нельзя говорить в доме повешенного о верёвке, то представьте, что вы получили по е-мейлу письмо от человека, который живет один день. Он вам задает какие-то вопросы, о чём-то спорит, делится планами. Но он возник 12 часов назад и через 12 часов исчезнет. Личность ли это? Это тающее в воздухе колечко филологического дыма, с которым разговаривать СМЕШНО.

Я не убрал столь длинную преамбулу под кат, чтобы предупредить глубоко верующих людей. Вероятно, им не стоит читать то, что написано внутри. Хотя то, что там написано, не колеблет и не может поколебать христианство, давно ставшее основанием нашего мира.

Более того, сама критика христианства не свидетельствует ни о большом уме, ни о большой культуре. В конечном счёте любой человек тут оказывается в положении Ласло Тота.

Был такой чудак в 70-х, то ли венгр, то ли еврей из Австралии. Набросился с молотком на Пьету Микеланджело, разбил мадонне голову, отломал руку и стал орать, что Христос это он, у него нет и не может быть матери, ибо Бог был, есть и будет всегда. Австралопитека судить не стали, а подлечили малешко и направили с богом на родину. Потом в голове у Ласло Тота наступили некоторые повреждения, приведшие к инсульту. А в результате инсульта отнялась рука.

Можно конечно утешать себя тем, что люди ещё поднимутся, приобретут бессмертие, у них будет по восемь сердец и по четыре мозга, и вот тогда они к теме вернутся и поговорят.

Несомненно, люди станут бессмертными, бессмертие это тривиальная задача, которой можно достичь десятком способов. Потребуется на это ещё лет 200, не больше. Галактика населена не просто разумными существами, а бессмертными разумными существами. Смертность разумного существа это легкоустранимая дикость, парадокс раннего этапа развития цивилизации.

Вопрос только будет ли это бессмертное разумное существо человеком. И не будет ли спор с Богом спором с самим собой.

Но историк, игнорирующий историю религии, это такой же слепенький дурачок , как биолог, игнорирующий например функцию воспроизводства организмов. Поэтому, помолясь, приступим – разумеется, гуманно и в самом щадящем режиме.

В христианстве есть Три Особенности, бросающиеся в глаза любому непредвзятому наблюдателю.

Первое - это мрачный депрессивный характер и зацикленноcть на теме смерти и покойников. Основной религиозный обряд христиан это похороны, похороны являются венцом жизни христианского святого, а сама его жизнь есть ПОДГОТОВКА ТРУПА.

Эти трупы хоронят у храмов. Где церковь там кладбище, где кладбище, там церковь. Близнецы-братья. Сами церкви тоже кладбища – хоронят в полу, в стенах, чуть ли не на потолке.



Часовня католической церкви Всех Святых в Чехии. Сделана из 40 000 человеческих скелетов.



Думаю насчёт 40 000 преувеличение, но несколько тысяч точно. Костяной канделябр – в нём в качестве деталей содержатся все кости человеческого скелета.





На самом деле эта церковь новация. Её построили в преддверье начинающегося декаданса по приказу медиатизированного старичка из СРИГНа князя Шварценберга. Вот его малый герб, выложенный костями. Как говорится, «у каждого барона своя причуда».


И дата с подписью Мастера. Но построенная в 1870 году церковь была действующей, никакого отторжения она ни у прихожан, ни у клира не вызвала. Да и не стали бы Шварценберги так кощунствовать. Их церковь только повторяла капуцинскую церковь Девы Марии в Риме.



Церковь Девы Марии древняя, она построена в самом начале 17 века, на заре христианства. В ней находится скелетик маленькой принцессы-пчёлки Кларидской Барберини, племянницы одного из римских пап. В стены вмурованы 4000 черепов.


Катакомбы капуцинов в Палермо. В отличие от катакомб Неаполя или Рима это чисто христианские катакомбы, поэтому они полностью доступны для обозрения. Их стали рыть с начала 17 века. Всего тут захоронено 8 тысяч трупов, включая трупы 20 века.


Наверху фото монахов. А это светские трупы в т.н. «Галерее профессионалов». Тут хоронят интеллигентов – художников, юристов, офицеров, врачей.



Это португальская церковь в Эворе. Булыжники в стенах – настоящие черепа.



Над входом девиз: «Наши кости ожидают, когда к ним присоединятся твои».


Подобные артефакты не есть особенность католицизма. Вот аналогичное захоронение на православном Афоне. Сначала умерших монахов предают земле. Через несколько лет разрывают могилы и смотрят – правильно ли разложился труп. Если правильно, с черепа соскребают сгнившие остатки и помещают в «костяницу».


Если труп правильно приготовлен праведной жизнью, то он не гниёт, а ссыхается. Такой мумифицированный труп – огромная ценность. Его выставляют на всеобщее обозрение, прикосновением к трупу лечатся. Особенно хорошие трупы разрубают на части и делят между несколькими церквями. Частица трупа должна также закладываться в основание каждой новой церкви.



Русская монахиня-схимница. Её одеяние напоминает суконный саркофаг, разукрашенный могилами и черепами. Уходящий в монастырь, умирает для мира. Это живой труп. И это очень хорошо. С точки зрения христианской доктрины.




Разумеется, в церквях перед прихожанами мотивы смерти и варварского поклонения трупам сглаживаются. Например мощи часто хранятся «под спудом» - в закрытых ящиках. Но христианство в целом накладывает на культуру отпечаток неимоверной тоски и грусти. Это находит своё выражение во всём – в архитектуре, живописи, музыке. Иногда получается торжественно и даже сладко – ведь слёзы могут принести облегчение и могут быть выражением не физической боли, а ностальгии, любви, высокой печали.

Во-вторых, христианство очень короткая и узкая религия. Всё содержание христианской легенды по объёму равно одному античному мифу среднего размера. Это пытаются маскировать, превращая Библию в телефонный справочник или дополняя рассказами о святых. Но эти дополнения искусственны, неинтересны и даже в таком виде создают большие трудности для основной легенды. В общем, их никто не знает. Непорочное зачатие Девы Марии в «папской догматической конституции 1854 года» это канцелярский апофеоз подобных «улучшений». Это не художественное творчество, а выправление бумаги конторой по учёту трупов при морге или городском кладбище.


Даже если на минуту допустить, что крестики слева и справа на этой картине Пальма иль Веккьо не пририсованы позже, тут точно отображено соотношение изобразительной мощи языческой (в смысле античной) культуры и тщедушного литературного мифа христианства. Который даже в своей сердцевине «сборник четырёх текстов» – т.е. список и справочник, а не сказание.

<a href="http://www.samisdat.com/audio/41.mp3">
Кликабельно. Песню-грустилку, которая иллюстрирует унылый зимний пейзаж выше, можно пропеть и иначе.
Возьмём всего один второстепенный миф античной религии – миф лучезарной Эос. Эос это прекрасная девушка с розовыми пальчиками. Каждое утро она поднимается на небо в колеснице, запряжённой Лампосом и Фаэтоном, и освещает землю.

Эос большая шалунишка, поэтому у неё на щеках после ночи всегда румянец. Когда утром наступает царство Эос, у мужчин возникает эрекция.

Эос добрая, но забывчивая. Она полюбила прекрасного юношу Тифона и вышла замуж, попросив Зевса сделать его бессмертным. Но она забыла попросить сохранить ему юность, и Тифон со временем превратился в старика. Чтобы его не видеть Эос заперла Тифона в отдельную комнату, откуда тот жаловался скрипучим голосом на несчастную судьбу. Тогда из жалости Эос превратила Дмитрия Евгеньевича в сверчка.

Это всего ОДНА небольшая история и только эта история даёт огромные шансы на удачные человеческие контакты. Это ЗАБАВНО. Тут можно шутить, можно намекать, можно общаться - и подросткам, и молодым людям, и зрелым людям, и старикам. Можно посмеяться, при желании можно и поплакать. В меру, без зверства.



Донателло. Пророк Аввакум.
А что может рассказать христианин? Ну, пришёл санитар из морга домой, решил позабавить супругу интересной историей.

- Прикинь, деда в пятницу привезли, он уж дня два дома лежал. Ну, положили в морозилку, а в выходные электричество вырубили. И что ты думаешь, а понедельник открываю, а он как новенький. Только ноготь на ноге отвалился.

Человек в шоке. А христианин продолжает:

- Я ноготь с собой принёс. Хочешь, покажу?

Это… ТЯЖЕЛО. Очень.

Разве что положительную сторону тут можно увидеть в том, что христианская культура быстро приводит к секуляризации общества. Люди избегают говорить в быту на религиозные темы, перестают использовать религиозные аналогии, избегают контактов со служителями культа. Не случайно встретить священника на улице – плохая примета. Много икон в доме – к беде. Вокруг человека, постоянно беседующего на религиозные темы, быстро образуется вакуум. Люди разбегаются. Сакральные функции священников религиозная община и государство стремиться заменить функциями моральной проповеди, статистического учёта, медицинской и социальной помощи, искусством и философией, чем угодно, но только не самим христианством. «Всё что угодно, только не ноготь».

Поэтому атеизм зародился и получил значение связной доктрины только в христианском мире. Другие культуры просто не понимают, а в чём проблема. Представьте дяденьку, который бегает по детским утренникам и борется с Дедом Морозом. То кричит из зала: «Не верьте, дети, это неправда!», то пишет кляузу в РОНО. А то и набрасывается на бедного Санта Клауса с кулаками и рвёт мешок с подарками. В общем, ведёт себя как круглый дурак и идиот. Но если Санта-Клаус детям показывает из мешка сушеного кота, то дяденьку можно понять.


В третьих, в основной доктрине христианстве существует нелепая путаница, отталкивающая неофитов. И это, как и вторая особенность, со всей очевидностью показывает, что христианство могло быть сделано только очень поздно, только на скорую руку и только людьми случайными.

Христиане-теологи буквально плутают между трёх сосен со своей доктриной тройственности единого Бога. Как это возможно, совершенно непонятно. Для первичной пропаганды это создаёт огромные трудности. Ни одна мировая религия не усваивается неофитами так трудно. При огромных усилиях в 19 веке европейские империи обратили в христианство девственно чистую Африку при соотношении сил 1000:1. И что же? Сейчас там мусульманство успешно вытесняет христианство. Потому что для неразвитого сознания совершенно нелепо объясняется Основная Формула христианской доктрины. Получается 2+2=5. При этом в мусульманстве есть неприятное обрезание и вообще мусульманский мир - мир второго сорта. Но мусульманская доктрина предельно ясна. Один бог – Аллах. Его пророк – Мухаммед. И есть два свидетеля для принятия в мусульманство. ВСЁ. За один день человека можно принять и это принятие честное и крепкое. А для мировой религии лёгкость пропаганды, желательно умещающейся в один день - основа основ.

Собственно, непонятно, как учение с такой дефектной доктриной могло распространяться количественным путём. Цепная реакция в христианстве затруднена. Эта религия ведет действенную пропаганду, когда уже имеет политическое и военное господство и финансируется государством. С нуля на этом подняться проблематично.

Иными словами, если суммировать всё сказанное, христианство это миф касты могильщиков большого и культурного государства, превратившийся в монорелигию в результате государственного переворота.



Сообщение было отредактировано E.P. Iphan: 29.07.2018, 02:33

[E.P. Iphan]

Дополнение по Кутузову.

Де Пюибюск, французский интендантский офицер, попался в плен 6 ноября (русс.ст.) 1812 г.; Платов и Ермолов хорошо к нему отнеслись, Кутузов тоже. В ноябре 1812 г., между Красным и Оршей, он имел с Кутузовым примечательную беседу, которую, как и прочие свои приключения 1812 г., описал в письмах, отосланных во Францию и изданных чуть позже отдельной книгой: Puybusque L. G. Lettres sur la guerre de Russie en 1812, sur la ville de Saint-Petersbourg, les moeurs et les usages des habitans de la Russie et de la Pologne. Paris, 1816 (здесь этот разговор на с. 144-153); Ed. 2, augm. et corr. Paris, 1817 (здесь этот разговор на с. 162-171). Разница в передаче этого разговора между двумя изданиями лишь та, что в первом Наполеон, в том числе в устах Кутузова, именуется "Б....", а во втором - так, как Кутузов говорил: "Наполеон".

Русский перевод Пюибюска выходил в 1833 г. (Пюибюск М.-Л. Письма о войне в России 1812 года. Сочинение Пюибюска, генерал-обер-провиантмейстера войск Наполеоновых. М.). Этот "перевод" ужасен - он содержит множество ошибок против подлинника. Фрагмент беседы Пюибюска с Кутузовым приводил в ином переводе Тарле, но в одном месте из двух грамматически возможных его переводов он предпочел тот, который исключен по контексту предыдущих пассажей. Все это побуждает привести эту беседу заново по обоим изданиям оригинала (пагинация ниже - по первому изданию. Мы использовали некоторые выражения русского перевода 1833 г. как лучше отвечающие времени).

/144/… … Итак, Маршал Кутузов находил все преимущества в том, чтобы тянуть время, как Вы об этом недавно читали, он знал, что французская армия в Москве была плохо одета и не имела меховой одежды, что приближается сезон морозов; он был уверен, что она не сможет им сопротивляться, он хорошо знал, что она ежедневно несет потери при фуражировках и грабежах, он был осведомлен, что область, в которой она находилась, была разорена и там уже нечего было терять, – так что у него было намного больше мотивов для того, чтобы оставлять ее там слабеть, чем чтобы выгонять ее оттуда. Кроме того, он надеялся, что время, климат и подкрепление из /145/ двадцати пяти тысяч казаков, которое ему вел граф Платов, завершат ее разрушение без подвергания риску солдат.
И вот пока по всей России вооружались, письма, придуманные специально для того, чтобы их перехватили, убеждали Наполеона в обратном, а в то время как он был так плохо информирован о грозных намерениях своего противника, маршал Кутузов знал, что после того как Наполеон поселился в Кремле, его ум беспорядочно измышлял каждый день новый проект, уничтожаемый проектом следующего дня; что когда становились известны приказы, отдававшиеся им в течение месяца, в них не обнаруживалось ни предусмотрительности, ни последовательного плана, и что это просто потому, что Наполеон привязался исключительно и очень явно к мысли о мире; что невозможно было не заключить, что он действительно не оставляет себе иной надежды на спасение, чем мир.
Если бы император Александр и захотел заключить этот мир в таких обстоятельствах, маршал без колебаний старался бы отвратить его от этого. «Вы должны были видеть, - сказал он мне, - что когда ваша /146/ армия оставила Москву, я запер ей новые выходы, которыми она хотела пробиться, я не отступал от моего плана избегать сражений, иначе как при Малоярославце, потому что мне было важно отбросить ее на путь, уже опустошенный ею. Я был уверен, что кроме нескольких сожженных ею деревянных изб, там нечего было больше разрушать; я приказал графу Платову двигаться фланговым маршем справа от вас, за вами следовала моя армия, часть коей я отрядил на ваш левый фланг, так что вашим фуражирам нельзя было отъезжать от дороги. Вас эскортировали, будто пленников, от Вязьмы до Смоленска, от одного меня всецело зависело разгромить вас еще до вашего прибытия в этот город, но я, уверенный в вашем крушении, не желал подвергать риску ни единого моего солдата. Вы видели с того момента, как находитесь при мне, что я даю им роздых каждые три дня, и если бы у меня недостало вина или провианта, я бы тотчас остановился, я бы заперся у себя, /147/ не смея показаться моей армии [! естественно, от стыда-де за такое положение дел, а не из страха, - пока все нужное не подвезут. Оригинал: et si l'eau-de-vie ou les vivres me manquoient, je m'arréterois aussitôt, je m'enfermerois chez moi, sans oser me montrer à mon armée. - А.Н.]: вот как мы, северные варвары, сберегаем людей!
Моими трудами ваши лошади перемерли с голоду на пути из Вязьмы в Смоленск, я знал поэтому, что то, что еще оставалось у вас из артиллерии, вы будете вынуждены оставить мне в этом последнем городе; все это так и вышло, как я предвидел. Выйдя из Смоленска, вы уже не могли более противостоять мне ни конницей, ни артиллерией, мой авангард с 50 орудиями ожидал вас под Красным. Но желая вас сгубить без оказания сопротивления, я приказал не стрелять иначе как по хвостам колонн и не пускать конницу иначе как на уже расстроенные отряды. Ваш Наполеон сыграл мне в руку до пределов моих мечтаний, определив всем армейским корпусам двигаться с интервалом в один дневной переход между ними. Мои войска не покидали той позиции четыре дня, пока гвардия и три следующих за ней армейских корпуса последовательно проходили, чтобы потерять там, /148/ каждый в свой черед, половину своих солдат; те, что ушли из-под Красного, с трудом пройдут до Орши, в любом случаи наши диспозиции относительно Березины подготовлены так, что там настанет конец пути вашей армии и ее вождя, если только моим приказам будут следовать с точностью.
Бесспорно, что у вас отличные солдаты, многие остатки полков явились к Красному, чтобы умирать под огнем наших орудий с такой храбростью, которая достойна большей удачи и иного начальника».
Он спросил меня после паузы, что если Наполеон ускользнет на Березине, то будет ли в этом случае Франция достаточно предана ему, чтобы он снова мог расточать ее кровь и ее богатства, если сенат одобрит новые воинские наборы и выкажет себя более приверженным к Наполеону, чем к пользе нации. Я ответил на первый вопрос, что французская нация, по-видимому, вообще очень утомлена войной, потому что от войны страдает торговля, земля лишается рабочих рук и налоги постоянно возрастают; /149/ что новые наборы могут быть произведены только мерами принуждения.
Его превосходительство повторил мне вопрос насчет Сената, прибавив: «Если я не ошибаюсь, Блюстительный Сенат [Le Sénat-conservateur] должен охранять права и пользы французской нации? Он не может игнорировать все, о чем вы мне только что говорили; не должны ли вызвать у него неприятие амбициозные проекты, которые лишь умножают народные бедствия? Ведь сия обязанность ваших сенаторов – одна из самых прекрасных функций, какую только может исполнять человек. Как они поведут себя, по-Вашему, если Наполеон возможет вернуться в Париж? Ведь станет вполне известно, что он потерял свою Большую армию; очевидно, /150/ он затребует новую и много денег?»
Я ответил, что в Сенате много достойных всяческого уважения людей, исполненных сознания достоинства и важности своих обязанностей, но что они достаточно уверены, что останутся в меньшинстве, застращены буйным характером своего вождя, которого они сами же подняли на щит, так что мало вероятия, что они осмелятся дать ему отпор в лицо и пойти на риск, которому они подвергнутся, исполняя свой долг и устремляясь вдруг в пользу нации.
- Коли так, - сказал мне маршал, - стало быть, может случиться еще много бедствий и крови, если он ускользнет на Березине; но раз во Франции так любят славу, то я не вижу лучшего случая, чтобы с честью рискнуть жизнью и прославить свое имя в глазах всей Европы, чем если бы нашлись среди ваших сенаторов такие, что возымели бы смелость оказать сопротивление Наполеону ради спасения нации: у нее нет большего врага, чем он! Как только не раскроются у нее глаза? Он потерял здравый рассудок, вся эта кампания /151/ тому доказательство; если бы он захотел продолжить движение дальше Москвы, мы все равно располагали еще пятьюстами лье пространства, которое могли бы оставить для его продвижения, а его войска были истощены уже в Москве. Эта война, предпринятая против толь обширной Империи, какова наша, есть не что иное как нелепость, которой ваши старые генералы, Сенат и Совет ни за что не должны были бы допустить.
Я ответил г. маршалу, что о сообщениях, которые Наполеон делал перед сей последней войной высшим государственным чинам, совершенно ничего неизвестно; что во Франции не прекращают порицать его несправедливую агрессию против Испании и упрямство, с которым он продолжает эту войну, которая опустошает сундуки и губит всех наших старых солдат. что именно за осуждение этого замысла один из первейших государственных людей Фоанции был отставлен от дел; что Наполеон не допускал возражений против его военных замыслов, что он оказывает такую честь лишь касательно гражданских материй /152/. Что я знаю достаточное количество военных, посланных на разведку, с которыми он обошелся гневно из-за того, что они докладывали, что в таком-то месте находится 12 000 неприятелей вместо 2 000, которые ему было сходнее там предполагать, или что враг, который, по его мнению, находился за 15 лье, был перед нашими аванпостами. Что со всяким генералом, который осмелился бы сделать замечания насчет совершенно неудобоисполнимого приказа, он обошелся бы как с трусом перед лицом всей армии.
«Итак, стало быть, французы, столь высоко цивилизованные, выбрали себе [в правители] цаплю из басни Лафонтена!»
Этот колкий оборот приостановил наш разговор. Однако я заметил князю, что [и] он не считался [на пути к Смоленску] с той возможностью, что французская армия могла бы остаться в Смоленске, чтобы прикрыть Польшу, и передал ему детали плана, который как будто собирались принять 25 августа этого года у главного квартирмейстера - те самые, о которых вы читали в моем письме от 19 августа этого года. Г. маршал согласился, что трудно было выдумать что-либо более опасное для /153/ России, но что он был убежден, что этот проект не мог принадлежать Наполеону, слишком навыкшему к коротким кампаниям, поскольку ему, со своей стороны, надо было бы страшиться решения потратить около двух лет на одоление лишь одного-единственного государства; что надо совсем мало его знать, чтобы не иметь уверенности в том, что все, что требует продолжительности, осмотрительности и тщательности в деталях, не может найти себе места в его замыслах.
Этот разговор был очень долог, и князь позволил мне удалиться.

***

Обратим внимание на следующие вещи. 1) Хотя Кутузов дежурно говорит о том, что на Березине надо захлопнуть и пленить все, что останется от французов, вместе с Наполеоном, он оговаривает, что это может и не произойти, если его-де, Кутузова, приказов не выполнят в точности, и весь дальнейший пространный разговор строит, исходя из того, что Наполеон уйдет в Европу и останется при власти во Франции; именно так Кутузов на деле видит будущее. Будь читатель внимателен, он не мог бы не спросить себя: если Кутузову важно уничтожить и пленить силы Наполеона вместе с ним в России, то почему же он, как он сам же подчеркнуто объясняет, оставляет единственную возможность это сделать в самый последний момент - на Березине - и отказывается от таких попыток, хоть и суливших, по его же словам, вернейший успех, на всем перегоне от Вязьмы до Березины? По словам Кутузова, он ведет такую линию, чтобы минимизировать свои потери: чем слабее окажется в данный момент французская армия, тем меньше придется понести потерь, чтобы ее добить. Однако нельзя не подумать, что если в самом деле стремиться не выпустить Наполеона из России, то предпочтительнее рискнуть потерей нескольких дополнительных тысяч солдат, чем откладывать попытку перехватить Наполеона до тех пор, пока не останется всего один шанс сделать это - на Березине - и если уж он прорвется там, то поминай как звали. Кроме того, читатель не сможет не спросить себя, как это Кутузов сам не подоспел даже и к этому последнему шансу, а ухитрился к тому моменту со всеми своими главными силами отстать от Наполеона на 100 с лишним верст.

2) Кутузов обнаруживает детальное знание государственного строя Первой империи, т.е. Конституции XII года. Он знает не только официальное название Сената империи (блюстительный/охранительный сенат), но и полномочия как Сената, так и Государственного совета при Первой империи. При этом он чрезвычайно одобряет существование Сената как коллегиального органа, который не имеет приоритета во власти перед государем, но может его поправлять и ограничивать, а государь обязан какие-то важнейшие для всего народа дела представлять этому органу и утверждать в нем. О таком устройстве Кутузов говорит с превеликим одобрением: "Блюстительный Сенат должен охранять права и пользы французской нации... Сия обязанность ваших сенаторов – одна из самых прекрасных функций, какую только может исполнять человек" - и потому Сенату следовало бы выразить Наполеону несогласие на новые наборы. Таким образом, уточняется, что же считал в полной мере Кутузов теми благодетельными "новыми формами правления", на путь к коим, по его мнению, вставала Екатерина II: это ограниченная монархия, в которой помимо государя имеются органы, блюдущие права и пользы нации, и которые призваны институционально возражать государю и препятствовать ему, если его политика несет народу чрезмерные обременения и жертвы.